16.

Я все же проявил твердость и убедил Вахрумку отправить моих мажоров в нормальный учебный лагерь на курс молодого бойца, чтобы хоть как-то привести их в военное состояние без постоянного ручного управления с моей стороны. Штаб все же воинская часть, а не детский сад. Прибегнул даже к шантажу: либо моя нормальная ударная работа с его наставлением по полевой фортификации либо мне самому дрючить мажоров до кондиции, что мое время отнимет почти все. А иллюстрации для граверов я и сам могу начертить. Легко. Особенно в отсутствие любимого личного состава.
Показал ему еще свой проект переоборудования чертежного бюро кульманами и прочей новой оргтехникой, что также требует времени на внедрение. В месяц как раз уложусь при должном финансировании.
Но, закралось у меня подозрение, что вопрос мажорами решился быстро и относительно легко только потому, что приезжие имперские генералы выразили Штуру свое неудовольствие по поводу их внешнего вида и возмутительно гражданского поведения. О чем с недовольным видом тот при случае выговорил мне же, как мою недоработку. Так что по горячим следам Штур охотно наложил на мое прошение свою грозную резолюцию. И, как я подозреваю, все разборки с их влиятельной родней взял на себя.
При попытках этой родни наехать лично на меня по телефону я включал тупого фельдфебеля – горца. Не положено. Устав. Дисциплина. Идет война. Родина в опасности… Для убедительности в свой имперский язык включал сильный рецкий акцент. Даже адъютант Штура впечатлился их жалобами на меня, о чем мне с восхищением высказал как-то.
На пятый день после полигонных страданий штаб-ефрейтор сопроводил всех моих мажоров по железной дороге в летний лагерь. Штур выбрал им место учебы, дислоцированное подальше от города, в сторону тыла, чтобы чадолюбивым маменькам туда было крайне неудобно ездить, а сердце за кровиночку не болело. И я вздохнул с облегчением. И вообще мне бы в подчиненные кого-нибудь попроще, повульгарнее…
И еще из приятного. Я получил нежданную премию в двадцать пять золотых кройцеров за идею железнодорожных орудий. Целое состояние для простого фельдфебеля, в месяц получающего жалования чуть меньше трех золотых.
Королевские инженеры оказались на высоте. За прошедшее время в городском депо ударными темпами успели наваять пять вундервафлей железнодорожного хода из длинных 48-ми калиберных 120 миллиметровых морских скорострелок, оборудованных гидравлическими накатниками. Морская артиллерия в империи вообще развивалась с большим отрывом от сухопутной. Так что стволы королевским приказом взяли готовые с завода, решив, что новые орудия для строящегося минного крейсера еще успеют поставить на верфь, а оборона столицы важнее. Полевые испытания показали дальность стрельбы чугунной болванкой до семи километров, а морским фугасным снарядом до двенадцати. Срочно ваяли на патронном заводе укороченный фугасный снаряд для сухопутного применения с усиленным осколочным действием. И большей дальностью выстрела.
Первое боевое применение вундервафлей на железном ходу прошло успешно, учитывая, что вся стратегия восточного фельдмаршала Смигла сводилась к наступлению его войск вдоль железных дорог, а остальные направления являлись как бы поддерживающими. Две железнодорожные пушки с безопасного для себя расстояния за полчаса превратили захваченную цугулами приграничную узловую станцию в мелкое крошево, чем сорвали новое наступление войск восточного царства, подняв на небо три состава с боеприпасами, которые детонировав разнесли все в округе, что не успели уничтожить большие морские снаряды. Командир дивизиона (а каждая такая пушка считалась батареей) стал кавалером «Рыцарского креста». О нем писали в газетах. Остальных также не обошли наградами только без излишней помпы.
С восьмидюймовой мортирой еще шли отладочные работы. Там какие-то проблемы вылезли с устойчивостью платформы. В итоге поставили ее на две ходовые части от списанных паровозов и нормально утащили на полигон. Результаты пока не объявлялись.
Я не удержался и сказал Вахрумке, что такая мортира хороша будет только в наступлении при прорыве серьезных укреплений. А в обороне города ей просто не найдется достойных целей.
На что тот майор пожал плечами.
- Теперь это любимая игрушка короля.
И вопрос закрылся сам собой. Такая мортира пока была одна, но назвалась уже громко - Первый его королевского величества лейб-гвардии мортирный полк особого могущества. И шефом этого полка являлся сам король. Следует ли думать, что вторая железнодорожная мортира станет вторым гвардейским полком особой мощности, я не знал, но подозревал что такое вполне возможно. Пострелять во врага с безопасного расстояния и при этом числиться крутым фронтовиком немало желающих найдется в придворном окружении. Ну и высокие категории чинов там как бы в обязательном приложении. А королю всегда можно будет потом хвастаться, что он даже свою гвардию не пожалел - кинул в прорыв.
Показывал адъютант Штура мне даже эскиз эмблемы новых гвардейских войск. Сквозь серебряное железнодорожное колесо просунуты золотые скрещенные пушки. Обшлага и петлицы черно-красные. Парадный мундир гвардейский уже шьют на первый расчет. К гарнизонной швальне не протолкнуться. Хорошо, что мои заказы успели сделать, а так бы я был хорош. Особенно без шинели в преддверии осени.
Незаметно я солидно оброс барахлом, совсем лишним в быту солдата. Выкроив как-то вечерок, я собрал все, что у меня относилось к рецкому стройбату, и вместе со старым ранцем отослал почтой на гору Бадон – там целее будет.
За неделю наставление по применению новой полевой фортификации было написано инженер-майором, а я изготовил к нему все многочисленные иллюстрации и чертежи. Добавил в текст только необходимость построения траншей зигзагом на случай флангового обстрела шрапнелью и обустройства заграждений третьим рядом кольев с колючей проволокой (послезнание – великая вещь). И поехало все в типографию за авторством инженер-майора Вахрумки, под редакцией генерал-адъютанта Штура. Ну и меня на титуле упомянули – «автор иллюстраций фельдфебель С. Кобчик». Вот так вот « в ЦК помирают, и мне нездоровится», как любил приговаривать мой дед.
В день выхода первого тиража «наставления» Вахрумка подарил мне золотые часы плоской луковкой с двумя крышками. Один в один как мой отобранный бароном трофей. Символично. И приятно.
Но мне все не давала покоя нахлынувшая на меня еще на перевале любовь к дирижаблям и тот факт, что ставка главнокомандования восточного царства находится всего в трехстах километрах от линии фронта.
Случай часто решает все. В отдел к Вахрумке поступил списанный с флота по ранению моложавый капитан-лейтенант с «Солдатским крестом» в петлице и протезом вместо левой руки – последствиями первого морского сражения с островным флотом на северных морях.
Случайно разговорились с ним в столовой, что называется - зацепились языками, и результатом нашего совместного творчества стала нормальная авиабомба. Типовой шестидюймовый фугасный снаряд с приваренным к нему примитивным коробчатым стабилизатором. И тем самым бракованным снарядным взрывателем, который срабатывал от соприкосновения даже с водной поверхностью. Тех оказалось богато на складах и моряки сами не знали, что с ними делать. Преждевременный взрыв снаряда на поверхности толстого броневого пояса линкоров разве что пару заклепок выбивал. Эти взрыватели в настоящее время на флоте активно заменяли на более тугие, что взрывались после пробития броневого пояса корабля.
На заводе старый инженер возразил только против газовой сварки на снаряженном снаряде.
- Проще и безопасней несколько сквозных отверстий на станке высверлить и закрепить на длинные болты заранее склепанный стабилизатор. На него же не обязательно пускать хорошую сталь? Пойдет любая. Изделие же одноразовое.
Ну да, а электрической сварки тут пока нет, – подумал я, - тут еще долго не будет. А газовая огнеопасна.
Служебная записка с чертежами и описание нового типа авиабомбы легла на стол Штура. И тот дал добро на производство опытной партии, курирование которого возложил на нашего моряка.
Полигонные испытания с разведывательного аэростата показали вполне приемлемую точность и достаточное могущество такого снаряда для разрушения полевой фортификации. Даже блиндажи в три наката не спасали манекенов от шестидюймового сорока восьми килограммового подарка.
По незнанию не отходя от полигона, огребли мы с каплеем звиздюлей от инспектора артиллерии королевства, потому как на складах оказывается полно храниться старых семидюймовых снарядов от артсистем, которые уже лет десять как сняли с вооружения, а шестидюймовый калибр самый востребованный на флоте, да и в армии стоит на вооружении.
Ну, нам-то все равно семь, так семь… Больше оно не меньше. Хотя взрывчатка в старых снарядах сильно слабее по своей бризантности. Все равно переделки это временная мера. Почувствует генералитет вкус к бомбардировкам, станут заводы авиабомбы делать специально. Тут к бабке не ходи…
Бомбу в целом приняли, назвали ее «воздушным снарядом капитан-лейтенанта Плотто», а меня поздравили старшим фельдфебелем. Таким образом, с третьей звездочкой в петлицу достиг я своего потолка военной карьеры. Чуть больше, чем за полгода.
Пользуясь случаем, я напомнил своим кураторам о недостроенном в городе большом дирижабле. Штур поморщил лицо, проехался по склочному характеру изобретателя, но дал добро на осмотр его пригодности переделке в бомбардировщик.
В тот день с деревьев стали облетать первые желтые листья.
На фронте образовался стратегический тяни-толкай «сопка наша – сопка ваша» примерно на линии построенного Вахрумкой укрепрайона.
По-прежнему оповещение населения о происходящем на фронтах было весьма слабым и фрагментарном. Военных корреспондентов как таковых в местных газетах еще не было. Журналисты предпочитали осаждать только большие штабы. Для обывателя пока не произошло никакой разницы в образе жизни по сравнению с мирным временем. Разве что людей в военной форме в городской толпе существенно прибавилось. И пару дворцов местная патриотическая аристократия выделила под госпитали. Раненых стало много.
Я слегка маялся с похмелья, так как вчера сознательно проставился в фельдфебельском клубе. Уже понял местную службу, где от фельдфебелей часто зависит намного больше, чем от самого высокого начальства. Особенно в части добычи всяческих ништяков. Ничего особого от местного изобретателя я не ждал. Была робкая надежда, что вдруг он окажется местным Цеппелином? Все что меня интересовало в его аппарате это дальность и грузоподъемность.
Мой ефрейтор как всегда был непробиваем. Направо – направо, налево - налево. Через задницу – и так ему сойдет.
Каплей Плотто был слегка в возбужденном состоянии, предвкушая что-то необычное.
И только Вахрумка был недоволен тем, что и этот проект также посчитали особым и повесили на него.

Огромный ангар размещался на самой окраине города, за заводским поясом впритык к окружной железной дороге.
Наша коляска остановилась перед закрытыми воротами эллинга, и ефрейтор борзо побежал разыскивать хозяев.
Каплей, пользуясь паузой, набил свою трубку крепким морским табаком, на что некурящий Вахрумка поморщился, но ничего тому не сказал.
Вплотную к высокому ангару примыкало большое поле как два футбольных примерно. В его центре торчала ажурная деревянная вышка с площадкой и мачтой. С мачты свешивался красный вымпел, показывая безветренную погоду. Я подумал: стоит ли подсказывать применение аэродромного «колдуна» для точного показателя направления ветра или путь и дальше так живут как жили? Вон Вахрумка мной недоволен, что я его законного отдыха лишил. Или планы я ему какие обломал, что он строил после издания «Наставления»?
Ожидание затянулось потому, как ефрейтор нашел у ангара только сторожа – седого старого дядьку с одноствольным дробовиком в руках.
Мы слезли с коляски. Вахрумка набросал записку на листке из блокнота. И отправили на экипаже ефрейтора по указанному сторожем адресу с приказом доставить этого чертова изобретателя на место, буде он даже с бабой спит.
- А для чего эта вышка посередине поля, господин капитан-лейтенант? – решил я скрасить ожидание беседой, а заодно хоть как-то залегендировать мои послезнания о дирижаблях.
- Понимаешь, Савва, - с удовольствием начал свои пояснения моряк, выпустив клубы сладковатого дыма от ароматизированного медом табака, – воздухоплавательные аппараты легче воздуха легко мотает сильным ветром, когда они на привязи. Так что приходится ставить такие мачты для их причаливания, вокруг которых они могут свободно вращаться как флюгер…
Импровизированная лекция продолжалась больше получаса, и я почерпнул из нее много чего для себя нового, такого чего не было в тех книгах, которые я читал «в прошлой жизни». Видимо авторы этих книг посчитали такие сведения излишней «полировкой заклепок», не интересной массовому читателю. Да и рассказчик каплей был очень хорошим. И я с сожалением встретил глазами коляску, которая привезла к ангару ожидаемого изобретателя.


Ангар был огромным, но скелет дирижабля стоящий в нем казался еще больше. Он очень похож был на скелет кита, выброшенного на сушу.
-

Ангар был огромным, но скелет дирижабля стоящий в нем казался еще больше. Он очень похож был на скелет кита, выброшенного на сушу.
- Сами видите… - довольно злобно проводил для нас изобретатель экскурсию по останкам своего детища. – Аппарат в семидесяти пяти процентной готовности. Осталось только сделать раздельные баллонеты для газа и оболочку. И можно взлетать. Хотя я бы предпочел новую компактную паровую машину. Она на треть меньше весит и мощность ее больше. Машину Айбаха, к примеру, которую он показывал в прошлом году на имперской сельскохозяйственной выставке.
- Машину для парового трактора? – уточнил Вахрумка.
- Да… ее. Это же не дефицит. А облетать готовый аппарат можно и на той машине, что стоит у меня.
Я постучал ногтем по кольцевой ферме.
- Алюминий?
- Нет. Алюминиевая бронза, - ответил мне создатель этого монстра. – Алюминий слишком мягок чтобы держать такую конструкцию без деформации. Но алюминиевая бронза также не без недостатков. В отличие от чистого алюминия она коррозирует и требуется анодировка всех деталей. Любое другое покрытие, к примеру, пропитанная лаком перкаль, ведет к увеличению веса аппарата.
Вообще вид у мастера Гурвинека какой-то всклоченный. Он весь как дикобраз ощетинившийся иголками.
- Анодировка это что-то типа воронения в оружии? – спросил я вопрос на публику.
- Примерно так, если на пальцах объяснять, - отмахнулся от меня изобретатель.
Что ему какой-то фельдфебель. Пусть даже и старший.
- Каков будет подъемный вес вашего аппарата?- заинтересованно спросил каплей.
- Как всегда половина веса самого аппарата, - тут же ответил Гурвинек. – Это закон воздухоплавания. Объем газа в баллонах расчетный тридцать две тысячи кубических метров. Такой большой дирижабль еще никто не строил, - гордо добавил он.
- Простите, мастер, - вмешался я. – господина капитан-лейтенанта интересует полезная нагрузка, за вычетом необходимых грузов.
- Две тонны в гондолах. Максимум.
- А если использовать пространство под оболочкой между гондолами? - спросил я, припоминая историю цеппелинов в моем мире.
- Так никто еще не делал, – резко ответил мастер, как бы обрезая тему.
- Но у вас же конструктивно предусмотрен переход между гондолами внутри оболочки? – не отставал я.
- Предусмотрен. В войлочной обуви.
- Почему же нельзя сделать там грузовой отсек?
- Потому что когда будет натянута оболочка на каркас, то не будет никакой возможности для погрузки-разгрузки в этом объеме. Только в гондолах. Модно конечно прицепить и третью гондолу, но ее вес почти весь дополнительный груз съест сам. Так что смысла не вижу.
- А если нужно будет только подвесить груз небольших габаритов? Но много. Снизу. Разгружать не потребуется. Он сам упадет с высоты.
- Бред, - сказал, как слово выплюнул Гурвинек.
- А я бы посоветовал вам, мастер, все же прислушаться к фельдфебелю и изыскать такую возможность. Ибо только от нее зависит, будет у вас дальнейшее финансирование от армии, или нет, – веско сказал Вахрумка, давя на самое больное яйцо изобретателя.
- А где я теперь достану кишки с сорока тысяч коров для оболочки баллонетов? Чтобы они газ не стравливали. Армия обеспечит?
- Судя по тому, как в последнее время в империи развивается консервная промышленность, - ответил ему капитан-лейтенант, - армия вполне в силах такое количество обеспечить. Не за один подход, но в течение какого-то времени точно.
- Где мне расписаться кровью? – устало сказал мастер Гурвинек.
- Вот здесь, - спокойно ответил Вахрумка, доставая бумагу из планшета. – В подписке о не разглашении военной тайны.

- Вот здесь, - спокойно ответил Вахрумка, доставая бумагу из планшета. – В подписке о не разглашении военной тайны.
Курировать это проект с удовольствием взялся каплей.


Через две недели погожим днем под первые красивые редкие пушистые снежинки на вокзале пафосный митинг и манифестация. Король на фоне длинных орудийных жерл раздавал на перроне гвардейские знамена железнодорожным артиллеристам и принимал их торжественные клятвы. Пушечные дивизионы также стали лейб-гвардией, как и мортирные полки. И также с эпитетом «особого могущества».
Как я и подозревал, вторая восьмидюймовая мортира стала отдельным полком.
Шеренги пушкарей в черной коже и красных штанах коленопреклоненные перед склоненными к королю знаменами со слезой на глазах клялись биться с врагом до последней капли крови.
Потом король вручал флаги знаменосцам полков и дивизионов.
Паровозы шипели и фыркали белым паром.
Орудия гордо старались проткнуть небо.
Король красиво позировал.
Фотографы изводили магний.
Экзальтированные дамочки падали в обморок от избытка чувств на руки сопровождающих их мужчин.
Не хватало только берущей за душу музыки типа «Вставай страна огромная…» из тарелки над перроном.
Что-то сдвинулось в бюрократических шестеренках королевства в сторону активизации внутренней пропаганды.
Полагаю, что первым маленьким камешком, столкнувшем эту мощную лавину, явился сопровождающий нас на укрепрайон Данко Шибз с треногой фотоаппарата, навязавшийся с нами в инспекцию. Брать его мы не хотели, но последовал звонок из дворца и скрепя сердце Вахрумка согласился. А по приезду «фотографический художник» разродился целой серией комиксов про войну. Иначе как назвать эту иллюстрированную публикацию длинной в недельный марафон на разворот ежедневной газеты с краткими емкими подписями. Завершающиеся каждый раз патриотическими призывами жертвовать деньги в Королевский фонд обороны на организацию в окопах полевых бань и вошебоек.
И ведь сработало.
А потом все газеты вдруг решили, что не иметь на фронте корреспондентов им западло. И понеслась вакханалия, приведшая к возникновению военной цензуры не только читающей письма солдат с фронта, но и читающей все газеты в империи. Но, в общем, настрой пишущей братии был вполне патриотический. Даже критика командования была вполне конструктивной, требующая внимания к труженику войны, несущего основные тяготы фронтовой жизни – солдату.
Затем король на фоне гордости королевства - орудий особого могущества раздавал награды.
С особой помпой награждали врачей санитарных поездов гражданскими орденами.
Полковых фельдшеров «Крестами военных заслуг».
А солдат-санитаров, выносящих раненых с поля боя под пулями престижными «Солдатскими крестами», которые давались исключительно за личную храбрость. Даже норматив появился: за сотого раненого, вынесенного в безопасное место вместе с его оружием – крест.
Имперские ордена подвезли из столицы, а вот раздавал их от имени императора король.
Мне тоже обломилось от этого праздника. За идею железнодорожных орудий я получил из рук короля медаль «За полезное». А за воплощение этой идеи в металл инженеры депо - ордена Бисера Великого. Такую же медаль, как и мне, вручили и шести путейским мастерам, что было внове. Раньше рабочих такими наградами не баловали. Вот что значит быть причастным к любимой игрушке короля.
Обмывал медаль в фельдфебельском клубе, даже не заметив, как переместился оттуда в «Круазанский приют». Наутро мало что помнил, и это было обидно. Все же за полновесную золотую монету надо получать удовольствие запоминающееся надолго.
В борделе сплетничали, что скоро вместо золота введут в хождение бумажные билеты Имперского банка. На что я ответил словами Екатерины Великой: «не важно, что бумажно, было бы денежно». А сам призадумался над тем, что золотишко надо бы придержать и отменил многие давно запланированные покупки.

17.

Вот–вот… Празненства. Красота. А до того нас с Вахрумкой погнали на наш же укрепрайон с инспекторской проверкой соответствия содержания пехотой полевой фортификации нашему же «Наставлению».
Погода стояла хуже не придумаешь. Про такую говорят, что хороший хозяин на улицу и собаку не выгонит. Еще золотой лист не облетел, а обложные дожди зарядили как в ноябре под Калугой – холодные и противные. И если бы не прорезиненные плащ-накидки нового образца, то быть бы нам насквозь мокрыми как мыши, еще до того, как мы сели в пустой санитарный поезд, выдвигавшийся на фронт за ранеными из полевого лазарета.
Вахрумка с «фотографически художником» всю дорогу гоняли чай с коньяком в компании главного врача санитарного отряда – имперского советника третьего ранга графа Сендфорта, могучего на вид человека в котором о его интеллигентной профессии напоминала только седоватая бородка клинышком и золотое пенсне. Компанию им составили остальные врачи и сестры из аристократов.
А меня отправили на отсидку поскучать в соседний пустой вагон. Рылом я для такой компании не вышел. Увы…
Ну и болт с ними.
Скинул я плащ-накидку на просушку. Засунул ранец под полку. Скатал шинель в виде валика, приспособил вместо отсутствующей подушки и завалился на ближайшую койку, которые в три этажа расположили по стенам вагона. Вторые этажи были сложены, и мне было вполне комфортно.
Поезд тронулся, убаюкивая ритмичными перестуками колесами на стыках. И только я решил придавить на массу по принципу «солдат спит – служба идет», как меня подняли.
Проходящая по вагону сестра милосердия склонилась надо мной и участливо спросила.
- Вы себя хорошо чувствуете?
Я вскочил с койки, оправил под ремнем китель и непроизвольно выпятил грудь с орденом – девушка была чудо как хороша. Стройная, высокая, тоненькая… Крепкую грудь не скрывало даже балахонистое форменное платье с белым передником. А жгуче-черные глаза уроженки западной части империи, казалось, заглядывали в самые потаенные уголки моей души. На вид ей было лет двадцать пять.
- Со мной все в порядке, госпожа. Просто не знаю, куда девать время в этой внезапной поездке, – слегка смутился я.
Она потрогала изящным пальчиком пианистки мой орден. Руки у нее не вязались с аристократически лицом. Это были руки рабочей женщины, обожженные едкими растворами полевой аптеки и огрубевшие от физической работы.
- За что награда? – спросила она.
- В наградном листе сказано «за ликвидацию вражеской разведки», - честно ответил я, вынимая из кобуры револьвер. - А это… тут написано...
Девушка прочитала дарственную надпись на револьвере, дерзко посмотрела прямо в глаза и, не отдавая оружия, взяла меня за руку, потянула.
- Пойдемте со мной, вам все равно делать нечего.
В соседнем вагоне, похожем на классный спальный, но всего на четыре купе, она втолкнула меня в одно из них, весьма смахивающее на процедурный кабинет в поликлинике. Притянула к себе и стала жарко целовать, обняв за шею и прижав к затылку револьвер.
Я поначалу аж растерялся.

В соседнем вагоне, похожем на классный спальный, но всего на четыре купе, она втолкнула меня в одно из них, весьма смахивающее на процедурный кабинет в поликлинике. Притянула к себе и стала жарко целовать, обняв за шею и прижав к затылку мой заряженный револьвер.
Я поначалу аж растерялся.


Вы когда-нибудь имели секс с женщиной на гинекологическом кресле?
Нет?
Я тоже сподобился в первый раз. Но ощущения получил незабываемые по своей оригинальности, наслаждению и… удобству.
По крайней мере, даме подо мной с подколенными упорами специфического кресла подмахивать мне было намного сподручней. Видимый оргазм ее был вообще фееричным. Если бы она с силой не закусила губы то, наверное, орала бы как мартовская кошка в подворотне. И так ее стоны больше походили на придавленное рычание тигрицы, а размахивание заряженным револьвером перед самым моим носом добавляло мне некоторой перчинки в этой ситуации. Возбуждало.
Поезд все стучал колесами как метроном.
Извивающаяся подо мной женщина пристально вперила в меня взгляд новорожденной.
Наконец она издала последний протяжный стон и как бы нехотя выпустила меня из своего лона.
Продышавшись, сообщила, не открывая глаз.
- Всегда желала лечь под героя. А по жизни встречались либо брехуны, как мой муж, либо настолько калечные, что для постельных утех совсем не годились. Да и кого можно встретить в санитарном поезде – только раненых и увечных. Спасибо тебе, герой.
Я, лаково погладив ее живот по границе оволосения паха, другой рукой нежно вывернул из ее кулачка свое оружие.
Идиот, надо было хотя бы патроны вынуть, а то стрельнула бы она в порыве страсти… и… даже думать не хочется, чтобы могло случиться.
- Одевайся и иди на свое место. Сюда в любой момент могут придти.
Я натянул кальсоны и брюки, так и оставшиеся висеть все это время на сапогах. Огляделся в поисках остальной своей одежды. По всему большому купе раскиданы предметы дамского туалета. Я и не подозревал что их так много в это время. Наконец нашел свою нижнюю рубашку, китель и портупею и быстро оделся.
Девушка так и оставалась полулежать на кресле, не открывая глаз. Ее пробило на негу.
- Поцелуй меня и иди, - томно заявила незнакомка, которая так и не открыла мне своего имени.
Я выполнил ее просьбу, ощутив на кубах соленый привкус свежей крови, и она с охотой ответила на мой поцелуй.
- Встреч со мной больше не ищи… мой герой.
Выйдя в коридор, я осторожно прикрыл за собой дверь купе.
Переходя через вагонные тамбуры, овеваемый встречным потоком воздуха из широких щелей я впервые в жизни захотел закурить.
Паровоз протяжно загудел где-то впереди.
Что это было?